Жажда Иберии

Гай Станис Петроний смотрел вниз с террасы своего дворца в Иберии. Улица города полнилась гомоном толпы и странной неспешной суетливостью, отличающей южные города от суровой родины Петрония, которую он, впрочем, помнил смутно.

Облаченный в белоснежную тогу, окаймленную пурпурной полосой, Петроний презрительно смотрел на кривляющихся в ежедневном потоке людей и морщил нос от какофонии запахов, которыми дышал этот город. Пряности и вонь испражнений, свежесть океана и назойливая желтая пыль смешались в причудливом купаже, несшемся на террасу из ослепительного каррарского мрамора.

Время от времени Петроний подносил к тонко и капризно выпеченным ноздрям маленький мешочек из тончайшего золотистого виссона, который был набит сухими ароматными травами. Рядом с молодым патрицием стоял столик из сандалового дерева, украшенный мастерской резьбой, повествующей историю Нарцисса. Недалеко от стола располагалось кресло, инкрустированное слоновой костью и снова с резьбой, но на сей раз с ликами самого Петрония. Золотой кувшин, стоявший на столе, был наполнен фалернским вином из благословенной Кампании, а на отполированной поверхности сандала блистали рубинами несколько капель этого напитка, пролитые кравчим патриция, который был нещадно отхлестан по щекам за свою неосторожность.

Тонкие и холодные пальцы Петрония сжимали в руках кубок с вином, который он подносил к бледно-розовым губам с такой же частотой, с какой вдыхал запах из ароматного саше.

- Как хорош я в этой прекрасной toga praetexta, - молвил Петроний, на которого фалернское вино стало оказывать свое обычное действие мягкой расслабленности и умиротворяющей уверенности в своей красоте и исключительности. – Какая тончайшая прекрасная ткань из шерсти редких мериносов, доставленных с другой стороны Земли, пошла на эту тогу. Целый талант серебра был отдан за эту шерсть! Ха! Вам ли плебс мечтать о такой тоге!

Голубые водянистые глаза патриция смотрели на людей внизу, все более наполняясь презрением и вином.

- Никогда, никогда у вас не будет и сотой части того, что есть у меня, клянусь Юпитером! Никогда у вас не будет моей красоты, моего ума и моей мудрости! Ваши жены грубы и неотесанны, а ваши мужья подобны диким зверям, а жирные загривки их коротко стрижены. Плебс!

Нижняя губа Петрония капризно оттопырилась, демонстрируя крайнюю степень омерзения, будто он, подобно Персею увидал голову Медузы в своем отполированном щите. По губе патриция липкой струйкой ползла окрашенная вином розовая слюна. Петроний с громким чавкающим звуком вдохнул слюну обратно в рот.

- Нет! Ваша судьба влачить жалкое существование вонючих крыс! – патриций разразился резким хохотком и вдруг люди, которые копошились внизу, действительно превратились в крыс.

Вот серая крупная крыса в тунике из грубого сукна громко кричит, призывая купить амфору с устричным соусом, а вот крыса в одной набедренной повязке ведет под узду вьючного осла, с боков которого свисают кувшины с отборным оливковым маслом, еще несколько мелких крысят, совершенно голых, играют в кости, расположившись прямо на дороге. Крысы заполонили город.
Петроний захохотал еще громче и сзади раздался испуганный голос.

- Господин, вам что-нибудь нужно?

Патриций обернулся и увидел своего нубийского раба Асфета, который склонился в напряженном поклоне. Черная кожа раба масляно отливала под южным палящим солнцем.

- Налей мне еще вина, смерд. Да не пролей ни капли, а то отправлю на рудники своего отца в Сарматию!

Раб осторожно поднял золотой кувшин со стола и стал медленно наполнять чашу, которую Петроний держал на кончиках пальцев. Рука патриция заметно дрожала, отчего задача Асфета становилась крайне сложной. Налив вино, он слишком резко дернул сосуд, и крохотная рубиновая капля вдруг повисла на сверкающем раструбе кувшина. В мутных глазах патриция рассыпались искорки, зрачки сузились и уставились буравчиком на каплю, повисшую на горлышке. Испуганные угольки зрачков раба также смотрели на нее; снежные белки его глаз, казалось, готовы выскочить из орбит. Воздух на террасе вдруг стал настолько плотным, что через него перестал проходить даже уличный шум. В ушах Асфета зазвенело. Он осторожно повел кувшин вверх и капля, зацепившись за узор покатого горлышка, медленно и нехотя скатилась обратно в кувшин. Звуки южного города вновь заполнили террасу.

- Пошел вон, - сухо бросил Петроний и нубиец, медленно пятясь, скрылся из вида.
Патриций отхлебнул большой глоток пряного вина, наполняющего его силой и уверенностью, и вновь посмотрел на город. Яркое оранжевое солнце, пройдя больше половины небосвода, медленно клонилось к закату.

Вдруг Петроний увидел, что прямо под его балконом стоит какой-то человек и смотрит вверх прямо на него. Человек смотрел на него в упор, а его неопрятная рыжая борода тряслась от смеха. Время от времени от вертел головой, как бы приглашая других людей последовать его веселью. На нем была черная дерюга, медная его кожа, будто присыпанная пылью, была покрыта синяками и характерными струпьями. Вдруг прокаженный вытянулся в струну, скорчил презрительную мину, поднял грязную руку и, оттопырив мизинец, поднес ее к губам, делая вид, что пьет.

В ушах Петрония зашумело и кровь прилила к его голове так резко и сильно, что из блеклых глаз патриция брызнули слезы.

- Мужлан издевается надо мной! – прошипел он.

Тем временем прокаженный поднял с земли ослиный кизяк и прижал его к носу так, как Петроний прижимает мешочек с ароматными травами. Патриций в ужасе отпрянул от перил террасы и замер в ее глубине. Внизу раздался громкий хохот, отдавшийся в ушах благородного римлянина, словно звуки тысяч цимбал и литавр в театре Флавиев. Сердце его громко стучало во впалую грудную клетку, золотая чаша выскользнула из трясущихся пальцев и с отвратительном дребезжанием покатилась по белоснежному мрамору, оставляя за собой кровавый винный след.

На шум прибежал Асфет.

- Господин, вам что-нибудь нужно?

- Вон! Пошел вон! – зарычал Петроний. – Крысы, вокруг меня одни крысы! Как смеете вы издеваться надо мной?! Надо мной, чей лик прекрасней лика Аполлона, чей голос благозвучней его арфы, чьи икры и длани изящней культяпок этого самозваного бога!

Асфет застыл, потупив взор, но не выказывал ни ужаса, ни удивления. К подобным сценам со стороны своего хозяина он давно привык и знал, как усмирить его гнев.

- Может, еще вина, dominus?..

Петроний молчал, шумно дыша и сжав кулаки.

- Да! – вдруг резко выкрикнул он.

……………

Через час Петроний совершенно успокоенный, в поменянной тоге, возлежал за столом пиршественного зала своего дворца. Комната имела форму круга, вдоль ее стены, украшенных мозаикой, стояли двенадцать статуй в человеческий рост: Юпитер, Плутон, Юнона, Аполлон, Бахус и другие. Каждая статуя была искусно высечена из драгоценных камней: халцедона, опала, гелиотропа, агата, хризолита.

Несмотря на то, что позы статуй и предметы в их руках не оставляли сомнений в их принадлежности к пантеону, лики их были одинаковы. Каждое из божеств, даже Юнона, имело образ самого Петрония. Таково было строгое пожелания патриция, высказанное греческому ваятелю и художнику Авахерону из Афин, который и исполнил статуи в самое короткое время за неслыханную сумму в десять талантов серебра.

В раскрытые окна зала упоительной прохладой вливался вечер, наполненный запахом цитрусов и океанского бриза.

- Крысы, - бормотал Петроний себе под нос, держа чашу с вином у своих губ. – Вам ли смеяться надо мной! Кто вы? Нищие бродяги, жалкие прокаженные. Вы уродливы, как обитатели Тартара, глупы, как Кумская сивилла, а моей красоте и разуму завидует сам Аполлон!

Петроний посмотрел на статую божества, высеченного из огромного куска бело-голубого опала, в который – причуда богини Геи – были вплетены оранжевые искорки. Вечернее солнце, клонившееся к закату, пронизывало Аполлона, изнутри наполняя его мерцанием. Прозрачные губы статуи были сложены в характерную для Петрония насмешливо-презрительную усмешку. В руках Аполлон держал трехструнную арфу, отлитую из золота.

- Что смотришь, истукан? – патриций ткнул чашей в сторону изваяния. – Подумаешь, Феб! Ублюдок уродливых титанов, родившийся от перепелки. Мой лик только-только и спасает тебя. Что молчишь? Может, ты умер? Бог умер!

Петроний залился оглушительным смехом, который гулко раздался в высоких сводах зала. Вдруг в комнату влетел удушающе-жаркий порыв ветра и заиграл в тусклых льняных волосах римлянина. Он перестал смеяться и съежился на своем ложе.

- Будет гроза, - прошептал Петроний и наполнил чашу. – Будет гроза…

Где-то на вдалеке, на окраине города, послышался рокот, надвигающийся непогоды. Уходящее солнце озарило последним светом статую Аполлона, отчего она вспыхнула и тут же погасла.

- Асфет, мерзавец. Зажги пламя.

Бесшумно появившийся нубиец зажег двенадцать светильников, стоявших близ изваяний. В воздухе запахло ароматными маслами.

- Прочь. Иди спать. Сегодня ты мне уже не нужен.

Раб низко поклонился и оставил Петрония одного. Пламя играло в самоцветах статуй, озаряя залу разноцветными огоньками. Полная тишина, прерываемая лишь иногда слабым треском горящего в светильниках масла. Патриций отхлебнул из чаши и теплый нектар побежал по его телу, наполняя негой и покоем. Очертания зала потеряли для него свою четкость, превратившись в удивительный калейдоскоп огней и искр.

- Хорошо. Вот сейчас мне хорошо, - бормотал Петроний с бессмысленной улыбкой на бледных устах. – Что мне боги? Я сам Бог! Жизнь и смерть в моих руках: захочу помилую, а нет – сгною!

Тонкие паучьи пальцы патриция, унизанные перстнями, сомкнулись в кулак.

- Всех сгною! Вы еще узнаете, кто таков Гай Станис Петроний!.. Пусто что-то, душно мне, - он сделал большой глоток вина. – А вот сейчас уже не пусто!

Римлянин снова захохотал, но звук его смеха так резко отразился от высоких мраморных сводов, что ему сделалось страшно.

- Тьфу, ламии вас забери! Экий я глупец! Это же я смеюсь! – Он ощупал себя. – Это же я! Я! Никого вокруг меня. Никто не достоин быть рядом со мной. Слышите, вы?!

Голова Петрония безвольно свесилась на плечо, кубок выпал из его пальцев. Вдруг в зале отчетливо послышался ясный и высокий серебряный звук, будто извлеченный из лиры. Петроний попытался шире открыть веки, но они не слушались его. Комната шаталась, дрожала, наполнялась огнями и искрами, статуи двоились в винной пелене, окутавшей глаза патриция.

- Что это? – еле слышно прошептал заплетающимся языком Петроний. – Кто это играет на лире?

Между тем, тонкий серебряный звук, будто зацепив за собой еще один, стал превращаться в полновесный, наполненный дивной мелодией ручей, журчащий в сводах зала, эхом разбегающийся по стенам, проникая в самое сердце Петрония и наполняя его светлой радостной грустью.

Сквозь пелену, застлавшей его глаза он вдруг увидел, что опаловая статуя Аполлона будто сошла со своего постамента. Он зажмурил веки и снова открыл их, винные слезы бежали по его щекам. Мерцающий опал статуи стал еще ближе к ложу, но Петронию не было страшно; музыка убаюкивала его и даже когда он почувствовал прохладу камня в сантиметре от себя, его это не испугало. Опаловые глаза, - его же собственное глаза! – смотрели прямо в глаза патриция и, казалось, в них бегают насмешливые оранжевые искорки. Вдруг переливы мелодии сложились в слова, зазвучавшие в самом сердце Петрония: «Поцелуй меня. Я дам тебе покой. Я успокою твою жажду». Холод и твердь камня коснулись мягких, липких от вина, порозовевших губ патриция. Этот холод вдруг стал текучим и стал проникать в самою суть Петрония, заполняя его. Сначала ноги его, сделались каменными, потом отяжелели руки, наконец холод проник в самое сердце Петрония и стало темно и спокойно…

…………..

Бесследное исчезновение патриция поставило на уши весь город. Из самого Рима приехал посланник, что установить судьбу Петрония. Гней Марцеллин помощник консула Карра, прямой, как жердь и такой же худой, стоял в центре пиршественного зала Петрония. Рядом с ним, склонившись в низком поклоне, стоял посеревший от страха Асфет.

- Ты говоришь, раб, что твой господин отпустил тебя перед закатом солнца и более ты его не видел? – глаза посланника двумя стальными крючьями вцепились в нубийца, словно хотели содрать с него кожу и заглянуть в самое нутро.

- Да, мой господин! Клянусь Богами, я не вру! – Асфет обвел рукой сонмище каменных богов, спокойно стоявших на своих постаментах и вдруг дрогнул.

- Смотри мне, раб. Если ты обманываешь меня, твоей судьбе не позавидует и Тантал.

Марцеллин удалился и Асфет, стал протирать глаза.

- Как странно, - пробормотал он. – Статуй же было двенадцать…

Нубиец, выпучив глаза, смотрел на тринадцатую статую из обычного серого известняка, стоявшую рядом с изваянием Аполлона. У нее, как и других статуй, был лик Петрония. На губах статуи застыла едва уловимая улыбка.